А люди вам зачем?

В 2025 году продажи Keytruda вместе с новой формой препарата Qlex принесли Merck примерно 31,7 миллиарда долларов. Выручка Anthropic за тот же год составила около 4,6 миллиарда. Почти семикратная разница в пользу лекарственного бренда. Это сравнение выручки, прибыль из него не следует: цифры есть в отчёте Merck и документах Anthropic для IPO.

Сравнение быстро устаревает: за первые шесть месяцев 2026 года Anthropic уже получила 16,3 миллиарда долларов выручки. Но меня в нём интересует устройство будущего AI-бизнеса. Мы обсуждаем, сколько можно заработать на продаже доступа к интеллекту. Владеть тем, что этот интеллект изобретёт, может оказаться гораздо выгоднее.

27 октября Anthropic сообщила, что начала собственные исследования лекарств и приобрела Mithril Medicine, компанию из одного человека. Большая часть описанной работы пока доклиническая. Нового лекарства масштаба Keytruda у неё нет. В заявке на IPO компания прямо описывает возможность получать долю новой экономической деятельности, которую создаст AI.

Я бы ожидал, что крупные AI-компании будут пробовать разные способы получать эту долю. Права на препараты, материалы и производственные процессы выглядят для них привлекательнее, чем одна лишь плата за использование модели. Это моя гипотеза о стимулах, а не объявленная стратегия владения всеми изобретениями. Если интеллектуальная работа дешевеет, владельцу бизнеса хочется найти что-нибудь, за что остальные всё ещё будут вынуждены платить.

Хорошая идея, впрочем, ещё не прошла испытаний, не получила разрешений и не превратилась в производство. Патент защищает конкретное изобретение на определённых территориях и ограниченный срок, обычно двадцать лет от подачи заявки. Его получение требует раскрыть техническую информацию. Поэтому закрытая модель и патентная защита действуют по-разному: устройство модели можно скрывать, а использование раскрытого изобретения ограничивать юридически. Нельзя просто запатентовать всю медицину, потому что у тебя умный чат-бот. ВОИС объясняет эти границы.

Но сам поворот интересен. В образе Дарио Амодея мощный AI — это «страна гениев в дата-центре». Мне хочется понять, кому в этой стране принадлежат результаты работы и какие права есть у тех, кто остался снаружи.

В предыдущей статье я назвал Escort Economy положение, в котором человеку всё важнее понравиться владельцу ресурсов. Сейчас меня беспокоит следующий вопрос: а что, если со временем владельцу станет незачем выбирать большинство из нас?

Я сам использую Claude, ChatGPT и агентов. Мне выгодно, что задачи, для которых раньше понадобились бы дополнительные люди, теперь можно выполнить меньшей командой. Я не собираюсь изображать человека, который отказывается от технологии ради сохранения старого порядка. Но из моего выигрыша ещё не следует, что всем остальным достанется место в новом.

Рыночная власть редко начинается с объявления феодализма. Сначала кто-то делает хороший продукт. Люди приходят, появляется удобная инфраструктура. Вокруг неё строят свои компании. Переходить становится всё сложнее: нужно переносить данные, менять процессы, заново учить сотрудников и искать покупателей. Владелец площадки получает возможность менять условия, от которых зависит уже чужой заработок.

У AI к этому добавляются вычисления, энергия, лаборатории, капитал и доступ к рынкам. При больших первоначальных затратах крупный игрок может распределять их между множеством клиентов. Интеграции и привычки удерживают пользователей. Если тот же игрок начинает выпускать собственные продукты в отраслях клиентов, он оказывается одновременно поставщиком необходимого инструмента и конкурентом.

В январе 2025 года FTC описала риски таких связей между облачными компаниями и разработчиками AI: ограничения доступа к ресурсам, затраты на смену поставщика, неравный доступ к чувствительной информации. Это не приговор всем партнёрствам. Для появления зависимости достаточно договоров, которые каждому участнику по отдельности казались выгодными.

Здесь важна оговорка: конкуренция сама по себе не обязана заканчиваться одной корпорацией. AI снижает стоимость входа и помогает небольшим командам. Однако при сильных преимуществах масштаба и дорогом выходе рынок способен прийти к нескольким крупным владельцам, которые конкурируют между собой и одновременно устанавливают условия для остальных. Существование трёх хозяев ещё не делает арендатора собственником.

Словом «феодализация» я называю эту зависимость. Юридически ты свободен. Предпринимательство разрешено. Инструменты доступны. Но условия твоего существования всё больше определяются собственностью, которой у тебя нет и которую всё труднее приобрести результатами своей работы.

Самое странное, что в этот раз меняется ещё и среда, в которой человек пытается разобраться, кто он такой.

Язык существует потому, что люди говорят, договариваются, спорят и передают друг другу опыт. В этом смысле он наш общий продукт. Но никто из нас не приходит в пустой мир и не изобретает его заново. Вместе с языком мы получаем чужие способы различать достойное и постыдное, успех и провал, нормальную жизнь и жизнь, которую нужно срочно исправить.

Ребёнок слышит, какой человек считается состоявшимся. Взрослый читает, какие навыки востребованы. Потом обнаруживает, что даже разговор с собой ведёт словами, которые когда-то услышал от других. Часть этих слов помогает понять происходящее. Часть заставляет годами добиваться того, что ему вообще-то не нужно.

Это не означает, что язык полностью определяет мышление. Федоренко, Пиантадози и Гибсон в обзоре исследований как раз показывают, почему способность мыслить нельзя целиком свести к языку. Но через речь и тексты мы получаем знания о том, как устроен мир и какое место в нём можем занять.

Теперь производство этих текстов становится отдельной машинной услугой. Модель может помочь написать предложение, ответить на него, оценить кандидата и объяснить кандидату, как ему стать привлекательнее. Дальше можно представить среду, в которой AI участвует почти во всех этих переходах: в обучении, поиске работы, выборе продукта, обсуждении политики, попытке разобраться в собственных желаниях.

Допустим, ты приходишь за советом о том, как найти себя. Сервис помогает сформулировать образ человека, которым следует стать, а затем предлагает инструменты для соответствия этому образу. Критерии успеха и план работы над собой ты получаешь в одном месте. Платить за улучшения можно бесконечно; момент, когда уже достаточно, в такой бизнес-модели особенно неудобен.

Мне кажется, здесь проходит важное отличие нынешней технологической революции. Автоматизация затрагивает и работу, и средства, с помощью которых мы осваиваем следующую работу, понимаем происходящее и ищем друг друга. Меняется больше, чем набор профессий. Меняется порядок участия человека в окружающем мире.

Отсюда соблазн сказать: ну так мы и сами языковые модели, только биологические. В этом есть продуктивная аналогия. Мы учимся на чужих примерах, ожидаем продолжения фразы, подстраиваем ответ под собеседника. Голдстайн и соавторы действительно обнаружили общие вычислительные принципы у авторегрессионной модели и человеческого мозга при обработке речи. В исследовании участвовали девять человек, слушавших рассказ.

Но отсюда нельзя получить вывод, что весь мозг работает как LLM. У человека есть тело, боль, потребности, память отношений и последствия поступков. Сходство отдельных механизмов не доказывает тождества. И даже если завтра машина воспроизведёт ещё больше наших способностей, вопрос о том, что она умеет, не определит, сколько стоит наша жизнь.

Мне эта аналогия напоминает, сколько чужого участвует в формировании моего собственного мнения. Если существенную часть среды производят несколько компаний, они получают возможность влиять на то, какие вопросы мы вообще задаём. Для этого необязательно отдавать прямые приказы. Достаточно сделать одни варианты привычными и удобными, а другие труднодоступными.

При этом внешнего разнообразия может стать больше. Каждому достанутся своя лента, свой собеседник, свой стиль объяснений. За миллионом персональных картин мира может стоять одна компания, определяющая условия доступа. Количество голосов само по себе ещё не говорит о количестве независимых источников власти.

Похожее напряжение возникает в религиях и других больших системах объяснения мира. Общее учение позволяет незнакомым людям доверять друг другу, принимать обязательства, сотрудничать за пределами семьи. Но если институт претендует на исключительное право определять истину и получает средства принуждения, альтернативное объяснение становится угрозой его положению. Его можно вытеснить, объявить заблуждением или включить в собственную систему на подчинённых условиях.

Это не общий закон религии. Религиозная жизнь включает и сосуществование традиций, и расколы, и появление новых движений. Вера может давать человеку основания сопротивляться экономической власти. Меня интересует условие поглощения: сотрудничать выгодно или вообще разрешено только внутри одного порядка, а возможность существовать за его пределами уменьшается.

Компания действует другими средствами, но у неё тоже может возникнуть интерес включить в свою инфраструктуру всё больше чужой деятельности. Конкурента можно купить. Независимому разработчику предложить удобную платформу, без которой потом будет трудно обойтись. Открытый инструмент использовать как вход в платную услугу. У пользователя остаётся много занятий, но всё меньше способов заниматься ими на собственных условиях.

Здесь легко съехать в биологическую историю о виде, который победил всех снаружи и начал пожирать себя изнутри. История выразительная. Только у неё нет статуса закона природы.

Кооперация и соперничество существуют одновременно. Кооперация не обязана возникать ради благополучия всего вида: её могут поддерживать родство, взаимная помощь, репутация и устройство связей. Именно такие механизмы разбирает Мартин Новак в работе об эволюции сотрудничества. Похожие потребности, в свою очередь, могут сталкивать особей за одни ресурсы задолго до какого-либо «пика». Выигрыш от сотрудничества и соблазн присвоить его себе вполне могут расти вместе.

Для экономики полезнее другой вопрос: кто получает результат совместной работы? Внутри компании может существовать прекрасное сотрудничество, а результат принадлежать узкому кругу собственников. Кооперация никуда не исчезла. Она просто не гарантировала всем участникам одинакового права на произведённое.

Язык, наука, культура и технологии тоже создавались множеством людей. Но из общего происхождения знаний не возникает автоматического общего права на доходы любого продукта, построенного с их использованием. Между коллективным вкладом и распределением собственности стоят вполне конкретные законы, договоры и политические решения. Вот здесь и стоит искать механизм, прежде чем ссылаться на биологическую неизбежность.

Теперь вернёмся к человеку, который в очередной раз должен переопределиться.

У нас есть удобная история: крестьянин ушёл на завод, рабочий перебрался в офис, офисный работник отправился строить личный бренд. В действительности эти переходы были неодинаковыми, болезненными и доступными далеко не всем. Но история успокаивает: человеку всегда находилось новое применение. Значит, и на этот раз найдётся.

У прежних изменений действительно были механизмы, возвращавшие спрос на труд. Автоматизация одних задач сопровождалась появлением других. В модели Аджемоглу и Рестрепо это разные процессы, которые могут усиливать или компенсировать друг друга. Сам по себе рост производительности не обещает, что новый спрос на людей возместит вытеснение.

Сегодня тревожит возможность, что новая задача почти сразу окажется доступна той же системе, из-за которой исчезла старая. Научиться чему-то будет легче. Продать выученное может стать труднее. Это ещё не описание всей экономики: остаются физический мир, стоимость машин, новые потребности, преимущества людей в конкретных задачах. Но совет «просто переучись» уже содержит предположение, которое нужно проверять.

Социальная революция в таких условиях тоже выглядела бы иначе. У наёмного работника есть сила, пока его участие необходимо: отказ от работы способен остановить производство. Если доля необходимого человеческого труда уменьшается, этот способ давления может ослабевать. При этом владелец AI способен влиять и на производство, и на информационные средства, через которые люди договариваются о совместных действиях.

Из этого не следует, что сопротивление невозможно или политика закончилась. Люди остаются гражданами, государство устанавливает законы, у инфраструктуры есть материальные зависимости. Но одной смены лиц наверху может оказаться мало. Если доступ к производству и общению по-прежнему определяется несколькими владельцами, новая команда получает старую власть.

Я бы искал содержание новой революции в возможности сохранить независимость при уменьшении спроса на свой труд. Это касается собственности, прав на инфраструктуру и способности определять её правила. Призыв «станьте ещё полезнее» оставляет все три вопроса владельцу.

Открытость интеллекта здесь имеет вполне практический смысл. Могу ли я запустить систему независимо от её поставщика, перенести память и данные, выбрать другие правила? Одной публикации весов модели для этого мало: нужны вычисления, знания и доступ к тем средствам, через которые она действует. Но если всё это доступно только с разрешения единственного владельца, даже хороший личный AI остаётся формой аренды чужой власти.

А дальше возникает вопрос, от которого разговор обычно пытается поскорее уйти. Допустим, в какой-то области человеческий вклад больше не окупается. Потом таких областей становится много. На каком основании люди будут получать средства к жизни?

Если смотреть глазами покупателя труда, ответ может оказаться неприятным. Он покупал нужную ему работу. Обязательство содержать бывшего исполнителя из этой сделки не следует. Можно объяснить владельцу, что люди нужны как потребители. Но платёжеспособность потребителя как раз и зависит от того, как ему достанется доход. Мы снова возвращаемся к распределению, только сделав лишний круг.

И вот здесь формулировка «чем человек заслужит право на жизнь» кажется мне ловушкой. Мы заранее согласились, что право выдаёт тот, кому человек должен оказаться полезен. Осталось подготовить убедительную презентацию собственного существования.

Я не хочу проходить собеседование на право жить.

В Декларации прав человека достоинство, право на жизнь и достойный уровень существования не привязаны к доходности работника. Можно сколько угодно спорить о том, как обеспечить эти права. Но отказ от них ради экономической эффективности был бы вполне определённым политическим выбором. Никакая модель не делает его за нас.

Сказать это легче, чем организовать. Еда, жильё, энергия и забота требуют ресурсов. Если производительная система обходится меньшим количеством работников, нужно определить, как остальные получают право на часть её результата. Через общественные фонды, доли работников, широкое владение активами, налоги и выплаты, доступные услуги — возможны разные сочетания. У каждого есть издержки, способы злоупотребления и политические противники.

Но постановка вопроса уже меняется. Мы выясняем, как распределить произведённое и власть над его производством. Не просим владельца найти нам достаточно трогательное занятие, чтобы он согласился нас кормить.

При этом выплаты сами по себе ещё не гарантируют независимости. Если жильё, доступ к знаниям и возможность участвовать в общественной жизни зависят от решений одного поставщика, обеспеченный человек тоже может остаться подопечным. Материальная поддержка должна оставлять пространство для отказа и самостоятельной организации жизни.

Поэтому меня не устраивает и обещание, что все переедут в социальные сети. Внимание ограничено, а контент можно производить автоматически. Даже когда человеческое присутствие ценится само по себе, доходы от него распределяются не между всеми желающими. Придворных может понадобиться значительно меньше, чем бывших программистов.

После этого легко впасть в другую крайность: если я больше не нужен производству, значит, моя жизнь лишена смысла. Но здесь мы опять приняли чужую систему оценки за собственную.

Ребёнку не нужен самый эффективный родитель на мировом рынке. Ему нужен человек, который о нём заботится. Дружба не обесценивается от существования более интересного собеседника. Рисовать можно, даже если машина рисует лучше. Любопытство, участие в чужой жизни, способность взять обязательство и прожить с последствиями не обязаны побеждать на конкурсе производительности, чтобы иметь значение.

Я не могу обещать, что любовь, забота или ответственность обеспечат всем зарплату. Выдавать их за новые незаменимые профессии означало бы снова пытаться продать право на жизнь. У человека может быть ради чего жить, даже когда рынок не готов за это платить. Тогда обществу придётся обеспечить материальные условия такой жизни.

Человек участвует в среде и как тот, чьё состояние имеет значение. Если технология вылечила болезнь, ценность результата связана с чьей-то возможностью прожить жизнь, а не только с выручкой препарата. Участие не исчерпывается передачей информации от одного процесса к другому. Мы можем сами определять, какие изменения нужны, кому они помогают и какую цену согласны за них платить. Сохранять за собой эти решения придётся даже при наличии более способного советчика.

Для меня переопределиться сейчас означает разобраться и с собственными целями, и с зависимостями, через которые я пытаюсь их достигнуть. Я могу пользоваться AI и одновременно спрашивать, какие решения оставляю за собой, чем могу распоряжаться, с кем способен договариваться без разрешения платформы. Здесь нужны и личная работа, и политические институты. Одно без другого слишком легко превращается либо в беспомощное возмущение, либо в очередной курс успешного приспособления.

И всё-таки неправда, что никто об этом не говорит. Сам Амодей в эссе о машинах любящей благодати обсуждает и смысл человеческой деятельности, и возможность того, что привычная экономическая организация перестанет работать. Он признаёт отсутствие ясного ответа. Но признание риска ещё не обязывает владельца новой инфраструктуры делиться ни доходами, ни властью.

Производство можно запустить, договор заключить, актив купить. Обсуждение справедливого распределения пока может продолжаться. У этих процессов разная скорость. Предпринимателю нужно принимать решение сегодня, сотруднику — платить за жильё, политику — отвечать на ближайший кризис. Будущее получает то, что осталось после решения срочных вопросов. Молох из предыдущей статьи прекрасно обходился без ненависти; для этого ему хватает календаря платежей.

Carpe diem в такой ситуации понятно. Иногда человеку нужно просто прожить хороший день. Но обществу опасно превращать это в единственный способ отношения к будущему. Пока мы стараемся стать востребованнее, кто-то уже определяет условия, на которых востребованность будет измеряться.

Возможно, AI сохранит гораздо больше работы, чем мы боимся потерять. Возможно, откроет способы независимого заработка, которых мы пока не видим. Я хочу этого будущего и сам пользуюсь инструментами, которые могут к нему привести. Но я не готов делать право жить и участвовать в общей жизни заложником удачного прогноза рынка труда.

Если наша цивилизация научится обходиться без большей части человеческого труда, ей придётся решить, зачем ей люди. Мне хочется, чтобы мы успели ответить на этот вопрос, пока у нас ещё есть право определять, что считается ответом.

Потому что перспектива стоять перед собственной цивилизацией с резюме и объяснять, нахуя ей тебя содержать, почему-то совсем не похожа на освобождение человечества.